Там, на высокой башне истории чувств
... и цветет на том древе, что для всех пас есть Древо жизни.
Сегодня.
Сегодня, когда в Арайшах медленно всплывает из глубин озера затонувший латышский замок и мы представим восстановленным это уникальное творение IX столетия всему человечеству, дабы изумилось оно одному из племен своих.
Сегодня, когда во всей своей вечной и юной красе возрождается дворец в Рундале и скоро возле него зазеленеют неповторимые растреллиевские парки, еще раз подтверждающие, что не так уж далеко те самые Италия и Франция. Рядышком Европа - за Земгале, за Литвой.
Сегодня, когда уже большинство людей понимают, что национальный парк "Гауя" - их достояние, а некоторые считают его святыней.
Сегодня, когда Латвия взяла на учет и под защиту государства всех обитающих на ее территории орлов. Сегодня.
Сегодня есть смысл напомнить. Напомнить, что все мы вкусили от цветов и плодов общественных страстей шестидесятых годов. И во всем, что имеем хорошего, есть также заслуга нашей литературы и искусства. Шестидесятые окрылили осознанием корней, дали новый мощный толчок, усилили ток соков в древе культуры.
Тогда у нас еще не было оперы Иманта Калниньша "Играл я, плясал" и пяти его симфоний, зато был он сам, уже замеченный и приглашенный в аспирантуру Дмитрием Шостаковичем. В то время мы еще не имели Ленинской премии за живопись, но имели Индулиса Зариныпа, который в поисках истоков наших, в поисках этнических, социальных и культурных параллелей пришел к суровой судьбе латышских стрелков. В то время нам еще не вручали цветущих лавровых ветвей в Италии, Венгрии, ГДР, ФРГ, Голландии, в Польше, на Филиппинах, в Греции, Испании, но деревья были уже посажены, и близнецы Кокарсы, Аусма* и все остальные из их поколения бастардов готовы были привезти эти лавры в Латвию.
* (Гидо и Имант Кокарсы, Аусма Деркевица - известные далеко за пределами страны хоровые дирижеры.)
Тогда еще не существовало ни латышского эстрадного искусства, ни золотых призов с международных фестивалей в Сопоте, но уже был Раймонд Паулс.
Тогда. Тогда уже Имантс Зиедонис написал "Курземите", и ярко, с блеском провозгласил этой книгой святое дело возрождения памяти о корнях своих. А Чингиз Айтматов в "Материнском поле" представил землю священной союзницей и сестрой Матери. Пожалуй, даже слил их в единый образ - Жизнь... Тогда в Америке, в Вудстоке, состоялся фестиваль рок-музыки. И доказал - тут не развлекательный жанр, тут - новое направление с серьезной заявкой на большое искусство. Ведь и оно, в конце концов, от корней проросло, от двух... Слились воедино народные мелодии белых и синкопированные блюзовые ритмы чернокожих американцев. Тогда.
Тогда, за год до Вудстокского фестиваля, то есть в 1968 году, хорошо известный в Риге виртуоз-пианист, выдающийся латышский джазист Раймонд Паулс, знакомый публике также как автор душевных, легких и лиричных радиопесенок и инструментальных пьесок, поразил общественность. Шокировал коллег. Смутил критиков. Случилось невероятное - концерты Рижского эстрадного оркестра, проходившие в полупустых залах, вдруг стали тысячами собирать людей в городах и селах. Круглый год - полностью распроданные места. Меломаны из ночных очередей, выстраивавшихся в Старой Риге, возле филармонии, разъясняли непосвященным: "Стоим за билетами на Раймонда Паулса". За год состоялось сто триумфальных авторских концертов. Тогда.
Тогда я был автором единственной книжки стихов, а искусствовед Арнольд Клотинын еще не стал кандидатом наук и не написал своей фундаментальной книги "Алфреде Калниньш". Й как раз в ту пору мне попалась под руку его статья, которая начиналась так: Сегодня в моде исторические параллели. Вот еще одна. В статье говорилось о Раймонде Паулсе. В то время на такое требовалось определенное мужество. Напишешь о молодом авторе эстрадных песенок положительно - упадут акции среди тонких ценителей музыки, а выскажешься отрицательно - запрезирает широкая публика. Большинство людей в Латвии уже тогда готовы были, если понадобится, грудью встать и умереть за Раймонда Паулса. Но в музыкальных кругах он пока выглядел как Мартин Иден, впервые ступивший на натертый до зеркального блеска паркет...
Так как именно тогда превозносимый и охаянный композитор пригласил меня в рискованный, но заманчивый эстрадный вояж, я распахнул окно, чтобы в комнату хлынул свежий воздух, и продолжил чтение:
История эстетики учит, что к началу нашей эры в культуре позднего эллинизма пышно расцвело музыковедение. Его переполняли иллюзии и воздыхания по поводу величия минувшей греческой классики.
1985 г. Раймонду Паулсу вручается Диплом о присвоении звания народного артиста СССР
Музыковеды дотошно анализировали вековые фолианты, восторгаясь серьезностью классической музыки и ее (когда-то) выдающимся воспитательным значением. А на живую музыку своего времени, которая деморализовалась и охватила всю Римскую империю, они не обращали никакого внимания, считая ее легкомысленной и распущенной (особо осуждающего молчания удостоился один из оргиастических музыкальных жанров - музыка корибантов* - параллель сегодняшней эстраде).
* (Корибанты - фригийские жрецы, сопровождавшие служение богам пением и танцами.)
Не приходится ли, сравнив, как много усилий и энергии затрачивают современные музыковеды на академические и как мало на легкие жанры, сделать вывод, что вклад критиков в понимание легкой музыки практически равняется молчанию?
Точные мысли. Окно все еще было распахнуто, в него вливались зеленое дыхание клейких ночек и темные токи рижских подвалов и подземелий. Мне, автору этой книги, пришло на ум, что жанр, который сегодня представляет мой главный герой, и в самом деле, совершенно не изучен, а о параллелях в истории латышской культуры норою умышленно забывают. Поэтому - не уместней ли начать книгу не с самого интересного места, а с витража из высказываний умных людей? С краткого напоминания, со схемы нашей музыкальной культуры, где свое место и у эстрадной песни, и у шлягеров, и у зингов*, и у смешения и парафразов народных, чужеземных, религиозных и массовых песен, возникавших на селе, а в особенности - в городе? С истории нашей пестрой, как грудка дятла.
* (Зинги - оригинальные и переводные песни, широко распространенные в латышском народе с эпохи позднего феодализма до начала нынешнего века. Основные источники мелодий - песни немецких композиторов.)
Сказано - сделано. И не затворив, а еще шире распахнув окно навстречу дыханию весны, я принялся раскапывать корни нашей музыки. Их точно характеризует раскрепощенная и элегантная в изложении мыслей Ингрида Земзаре*, которую мне почему-то хочется впрячь в один музыковедческий тандем с Арнольдом Клотинынем. Она напоминает:
* (Латышский музыковед, кандидат искуственных наук.)
Профессиональная музыкальная культура латышей складывалась довольно поздно - со второй половины XIX века, при капитализме. До этого вся история латышской музыки - это длительное развитие устного народного музыкально-поэтического творчества. Развиваясь как часть общей духовной культуры феодальной Латвии (XIII в. - первая треть XVII в.), она формировалась в сложных условиях сосуществования двух культур: одна из них - немецких феодалов, в распоряжении которых находились все каналы развития профессиональной музыки - церковь, город, салоны, театр; другая - латышская, в виде традиционного устного народного творчества. Однако между культурами этими существовало взаимодействие.
Да, действительно, существовало, хоть мы и не всегда признаем это. В связи с чем уместно процитировать профессора Стокгольмского университета Андрея Иохансона, его высказывания об истории развития культуры Латвии XVIII столетия: ... процесс, который в этнографии именуют окультуриванием, был обоюдным: в иноплеменную культуру вливалась определенная доля местных элементов, а латышская культура, в свою очередь частично вынужденно, частично добровольно - окультуривалась этнически чуждыми своим областям наслоениями. Это явление лежит в основе схемы сложной культуры всей современной Прибалтики (англ. culture pattern, немецк. Kulturstil). В рамках ее Видземе, Курземе и Эстония образуют единый ареал, по скольку балты (латыши) и угро-финны (эстонцы, ливы) подвергались здесь длительному окультуриванию со стороны немцев, и протекало оно в примерно одинаковых исторических условиях. Латгалия и Литва, исконные земли балтов, напротив, под таким углом зрения фигурируют как второй ареал, отмеченный окультуриванием со стороны славян, в первую Очередь - поляков и белорусов.
Тут ветер занес в окно латышскую народную песню, и я велел ей цвесть:
Было несен складных вдосталь, По весне все песни съел: Пел тому и этому За краюшку хлебушка.
Вслед за этим слышу я доктора искусствоведческих наук, заслуженного деятеля культуры ЛCCP Екаба Витолинына:
С конца XVIII века в латышский народ хлынуло множество переведенных Старым Стендером* и его последователями ... немецких сентиментально-любовных зингов, романсов, народных песен, которые наряду с псалмами популяризировались в школах, печатались в сборниках, исполнялись хорами и вносили большие изменения в традицию народной песни.
* (Стендер Готхард Фридрих (1714-1796) - прибалтийский немец, языковед и писатель, профессор географии. Автор первых сборников зингов в Латвии.)
И Кришьянис Барон добавляет:
От поместных девок и барышень привилась у нас изрядная доля заимствованных, более длинных любовных песен.
А Старый Стендер, считая латышские дайны "чепуховыми песенками", предлагает свои сочинения - и вот уже, переиначив дайну, язвительно вопрошает:
Где же эти девицы С волосом - золотцем, Что в снопах шиеничных Кувыркались с молодцами?
А у него самого
Бедный крестьянин-курляндец, Во чести ли? Счастлив, братец. Ты сухарик погрызешь, Да глоток воды хлебнешь, За работой не уснешь, Дым глаза кусает, Кнут нещадно обжигает, Розги по спине гуляют, Все равно ты весел, братец, Бедный крестьянии-курляндец.
Профессор Екаб Граубинын, один из первых выпускников Латвийской консерватории, говорит так:
Новые зипги распространялись в народе довольно успешно и кое-где привносили в исконно народные мелодии чуждые элементы ...
Но и чужие песни народ "... уже сильно переиначил согласно традициям на свой вкус и ритмически, и мелодически, и по содержанию".
И, словно в подтверждение слов профессора, звучат вирши неизвестного поэта XVIII века. Ну разве плохо?
Толоку отменно правят. Перед нами пиво ставят, Предлагают гостям долю - Хлеба, мяса, каши вволю. Маже, Мадже, Грина, Лаже Тоже водочку уважат, Чтоб нам так пилось и елось, Как работушка кипела, Чтобы гак же нам плясалось Да про годы забывалось ... Быть с богатым урожаем, Людям щедрым пожелаем.
Ингрида Земзаре продолжает:
Итак, придется признать историзм этой музыки и преодолеть желание улыбнуться. [...] И оказывается, что рассмотренная строго в рамках своего времени эта "модная вещь" выглядит вовсе не смешной, а необходимой и даже способствующей разви тию культуры! Способствующей? Не кощунствую ли? Взять, к примеру, латышскую музыкальную культуру. Как быть тут с тщательно проводимой борьбой с "зимами" и "зингизмом"? От полемики Цимзе и Баумана Карла до бесконечных эстетических стычек приверженцев и отрицателей Раймонда Паулса?.. И все же смею утверждать - зипги заняли свое место в латышской музыке не только как объект эстетической борьбы, но и как необходимый элемент развития культуры.
Доктор искусствоведческих наук Макс Гольдин, который между прочим, абитуриенту Раймонду Паулсу на вступительных экзаменах в консерваторию выставил за знание гармонии круглую пятерку, признает:
Долгое время, полностью отметая зинги как чужеродное тело в организме латышской народной песни, собиратели фольклора сознательно игнорировали этот слой. Последствиями такого подхода были безвестность, уход в небытие ранних зингов, что чрезвычайно затрудняет понимание эволюции этого жанра.
Вот что говорит о таком высокомерии народная песня:
Ох, горазд на песню я. Да громче аукаю, Ободрал сосну я криком, С дуба снес верхушку.
В третий раз Ингрида Земзаре:
... на заре нашего столетия, когда в музыкальном сознании Европы все еще властвовали эстетические преувеличения немецкого романтизма, этому насквозь спиритуализированному музыкальному восприятию противопоставила себя легкая музыка с примесью конкретно-чувственного джазового мироощущения ... Но шестидесятые годы, в свою очередь, противопоставили этому почти свободному от духовных абстракций музыкальному виденью поп- культуру с ее своеобразной и мощной тенденцией - претензией рок-музыки на реабилитацию духовных ценностей, иначе говоря, па известную серьезность содержания в легких жанрах (подчеркнуто мной - Я. П.).
Таким образом, на одних только этих примерах видим, что в мире ничто, если оно живо, не встречается в чистом виде, не бывает недвижным и неизменным. Культура формируется лишь во взаимосвязи с историей своего народа, проигнорировать эту истину невозможно. Проигнорировать ее, как верно указывает Макс Гольдин, означает утратить целый жанр или в лучшем случае чрезвычайно затруднить его понимание. И разве не рискуем мы при этом недопонять историю народную? Самих себя? Безусловные и сомнительные вкусы широкой публики? Рискуем. И можем просмотреть ту музыку, место которой - "в истории беспредельно высоких чувств человеческого общества". Сегодня ни один серьезный музыковед, поневоле являющийся и музыкальным хроникером, не пройдет мимо эстрадной музыки, ни один историк или фольклорист не исключит сознательно из круга своих исследований зингов. Оказывается, зинги - реальность, направлявшая сознание не только в сторону танцулек и балагана. Звучит патетично, но опять же - хоть плачь, хоть смейся, - пели зинги и в боях. Пели их и социальные бунтовщики, и латышские красные стрелки. Пели эти шлягеры - молодцеватые, норой слащавые, эту локализованную, диковинную мешанину с народными и чуть ли нецензурными вкраплениями.
Нетерпимые и недемократичные в оценке искусства люди обычно пытаются противопоставить жанры, забывая о самом главном - о таланте. Разве серьезная музыка автоматически гарантирует ценность бездарному опусу в сравнении с простенькой, но бесспорно талантливо сочиненной песенкой? Легкомысленным выглядит небрежное отношение к легкой музыке сегодня, когда композиторы-эстрадники все энергичней воплощают в творчестве свою цель - сделать эстрадную музыку полноценным искусством! На всем долгом пути своей эволюции - до сих пор топком, узком, труднопроходимом, приманчивом на обходы и тупики - латышская легкая музыка неотступно приближалась к великой цели - стать истинным искусством, не утрачивая основных примет жанра - мелодичности, ритма, доходчивого и добротного стиха в песне. И в самых ярких проявлениях достигла этого. А в литературном своем воплощении проделала путь от потешных, наивных и корявых локализаций в зингах до латышской классической и современной поэзии.
Пристрастие к зингам и тяга простого трудового человека к музыке на свадьбах, танцульках, плясках, гулянках и вечеринках - вот где, по-моему, истоки того жанра, который мы сегодня называем латышской эстрадой. Само собой, в Латвии при интернациональном составе поместий, городов, театров, площадей, базаров, балаганов росли и тяга эта, и возможности ее реализовать - из Европы завозили не только невиданные инструменты, но и новые слова и мелодии. Латышскому хутору с его народными инструментами, народными песнями и танцами была составлена конкуренция. Поехала-завертелась карусель культурного взаимопроникновения народов ... Но сливалось все латышское с новым, меняя его, наделяя своими чертами, а более всего - насыщая его жизнестойким своим язычеством.
Таковы, в общем, косвенные начала и параллели жанра, именуемого сегодня латышской советской эстрадой. Того самого, основоположником которого считается Раймонд Паулс. Считается не хронологически, не по продолжительности творчества, а по роли - ведущего. Ведущего к мировому признанию ... Уже тридцать лет артист последовательно превращает этот жанр из дилетантской стихии в полноценное искусство. Это удавалось не раз - и Раймонду Паулсу, и молодым музыкантам, не загубленным еще кабаками, бизнесом и вовремя поддержанным Паулсом. Он - один из самых блестящих создателей и пропагандистов многонациональной советской эстрадной музыки. Он через океаны и континенты рассказывает всему миру о крохотной Латвии - у нашего народа не слишком много таких людей. Звучат в эфире голоса латышских эстрадных певцов - Маргариты Вилцане и Ояра Гринберга, Норы Бумбиере и Виктора Лапченка, Мирдзы Зивере и Айи Кукуле. Звучат голоса русских эстрадных певцов - Аллы Пугачевой и Валерия Леонтьева. И вместе с мелодиями Раймонда Паулса уходят в мир музыкальные версии стихов Визмы Белшевиц, Иманта Зиедониса, Андрея Вознесенского. Сочиненная латышским композитором музыка в кинофильмах, театральных постановках, на миллионах грампластинок достигает других народов. Но я расскажу еще и о Раймонде Паулсе-пианисте, Раймонде Паулсе-джазисте, об авторе хоровой музыки, о смелом интерпретаторе латышских народных несен и самой Высокой Горе его и самом Светлом Замке его. О Празднике песни. О Замке Света. Замке на вершине Праздника песни, где народ венчает его венками из дубовых листьев и сияющих синевой васильков. За что? Пойдите и спросите. Но не маэстро Раймонда Паулса, а маэстро хориста из Видземе, Земгале и Латгале, маэстро хориста из пестрых латвийских городов с черепичными крышами и шпилями, увенчанными петухами, крестами и флюгерами. Спросите старого и молодого, доброго и дурного, спросите у детворы и даже у эстрадо-ненавистников - они ответят, откуда это ликование, за что эти венки и полевые цветы. Ему, Раймонду Паулсу ... За песню, которую мы только что спели. За ту, что еще не спели. И которую никогда не перестанем петь. Все - за песню. И о ней я тоже еще расскажу, как расскажу о Матери и Отце Раймонда. О его рождении и чуть ли не гибели. О непрестанном его труде. О муках и радостях. И о форельных реках, конечно. Это уж точно, потому что не может он без них.
... но вначале - гляну на Ригу, за Ригу и над Ригой. И вижу я: нет меня, и отец не родился, и деда моего еще нет на свете. И предков Раймонда - тоже. И твоих ... Ведь всего-навсего XVIII век ... Время, как считает доктор искусствоведческих наук Екаб Витолиньш, когда возникают "большие перемены в традиции народной песни". Хоть смейся, хоть плачь - а уже появились зинги и та музыка, которая "все-таки формирует эстетически-эмоциональный опыт широких слоев общества".
Вот причудливо смешиваются в городах Латвии напевы и слова латышские с русскими романсами, немецкими народными песнями, протестантскими и григорианскими хоралами. В Валмиере слащаво выводят "кровавые псалмы Христовы" гернгутеры* из общины братьев Ерской горы, в Дагде с польским шармом величаво поют католики. По хуторам, по городкам и окрестностям Риги бродят с песнями и музыкой чешские эмигранты - так ведь это "нрагеры"! - пражцы. Прагеры - сегодня чисто латышское слово, и чаще всего звучит оно в городке нашем Пилтене ... А вот и цыгане - что за праздник без них! .. Уже известны европейские музыкальные инструменты. Прижилась в народе скрипка, а "истинный латыш" - Готлиб Фридрих Стендер, просвещая латышей, объясняет: "Рояль - это большие игровые струны", - из чего становится ясно, что по меньшей мере прислуга в поместьях знает эту самую "роялю". Более того, латышская челядь уже сама услаждает своих господ игрой на валторнах, виолончелях, флейтах, арфах и цитрах ... В Латвии живут такие знаменитые органные мастера, как Генрих А. Конциус и Готфрид Клоссен. Душа Латвии, ее чарующие рассветы и серебристые туманы, вытканные из сиротских слез и воплощенные в дайнах и древних напевах народных инструментов, уже закружилась в одной пестрой ярмарочной карусели Востока и Запада. В Риге латыши, вопреки запрету, уже сколачивают оркестры и играют в предместьях и в Задвинье на крестинах, свадьбах, толоках и даже похоронах своих сородичей ... "Чисто" латышские инструменты звучат теперь только на селе. Вот "елочка" - из срезанной верхушки ели с выпрямленными и закрепленными на ней ветками, на которых покачиваются перья, цветы и колокольчики. Звенят братья и сестры ее - кудель, пушкайтис** и тридексние***, гудят берестяная сопелка и козий рожок, отбивает ритм чаган - молоточек с кольцами ... Но, люди добрые, ноют-то латыши "чепуховые песни", вот Старый Стендер и "осчастливливает" их, только добра желая, веселыми зингами:
* (Протестанты, входящие в особую секту. В Прибалтике движение гернгутеров представляло собой, форму протеп а крестьянства против немецких помещиков и пасторов.)
** (Латышским национальный музыкальный инструмент в виде елочки с колокольчиками.)
*** (Латышским национальный ударным музыкальный инструмент с колокольчиками.)
Ныше ноги, хватит спать! Дуй, свирельщик, в дудку! Радость петь, скакать, плясать Для простого люда.
И "простой люд" веселится, скачет и выскакивает из дайны несмотря на то, что Дым глаза кусает, / Кнут нещадно обжигает, / Розги по спине гуляют. Ну нет - это всего лишь часть истины Чудом, но в памяти народной сохраняются прежние песни и напевы
И приходит величайший латыш XIX века Кришьянис Барон собирает, записывает, классифицирует, издает отдельными томами латышские дайны. Архив духовной жизни народа - создан. Очередь за Андреем Юрьяном и Эмилем Мелнгайлисом, им собирать напевы народные ... А зинги не собирает никто, но они живучи и дарят своими генами потомков. В том числе - Раймонда Паулса, не раз использовавшего их музыкальные интонации и тексты. Иногда с насмешкой и мудрой улыбкой, иногда вполне сознательно придавая песне некоторую слащавость. И это понятно - прошлое, как зеркало, отражает и наш облик, и унаследованное в искусстве. Показывает, на каком тесте мы замешены, что отвергли и приняли, что к лицу нам и где обезьянничаем. Такое же зеркало, по-моему, творчество Раймонда Паулса, и оно заслуживает более глубокого анализа со стороны музыковедов, нежели до сих нор.
... а карусель мчит. Высвечиваются черты XVIII столетия, вырисовывается схема культуры. И снова - хочет того кто-то или не хочет - катят в одной карусели истории изысканные, с XVII века объединившиеся в официальные товарищества немецкие музыканты и рижские "фушиерисы" - как презрительно именовали музыкантов из народа - рыбаков, сапожников, лодочников, птицеловов. Они опасные конкуренты "тонким" музыкантам, за что им грозит арест, но они любят играть, умеют играть и играют. А еще кружат в той карусели рижские трубачи-сигнальщики, возвещающие с ратуши время, и - чу! - пиликают "прагеры", трубят черноголовые, рассыпают дробь верховые-барабанщики ...
Бьет фонтан в честь высочайшей гостьи Риги - императрицы Екатерины II. Трубачи и барабанщики уже попотчевали государыню "городской музыкой", сейчас ее в ратуше угощают яствами, и две рижские дамы поют ей "итальянский дуэт".
Время идет, и музыка - постоянная его спутница, свидетельница и союзница. Она развивается в разной среде, в разновкусице, в разных качествах и жанрах. Простые люди создают и исполняют одну музыку, совсем другая звучит для "рядовых" помещиков в их имениях и именьицах - здесь - то лучше, то хуже, но обычно "приятственно" и по-дилетантски играют специально обученные слуги. Музыка в моде и в таком значительном городе как Митава* - он стоит на пути из Европы в Петербург и посещается самыми видными людьми эпохи, гостюющими у Петра Бирона. Интереса ради назовем хотя бы авантюристов Казанову и Калиостро. Бироновскими балами и музыкой утешался также правитель "Двора версальских теней" - ссыльный король Франции Людовик XVIII, брат предыдущего Людовика - пленника Национального Конвента. Он дважды приезжал в Митаву и прожил там в общей сложности около семи лет.
* (Современная Елгава)
Пестрая общественная жизнь бурлила в ту эпоху, более чем за сто лет до становления латышской профессиональной музыки. Такие социально-культурные условия не могли не сказаться на духовной жизни, на музыкальных традициях пространства, именуемого Прибалтикой, и это ощущается по сей день ...
Однако картина получается неполной без упоминания о серьезном и решающем факте - Рига по тому времени являлась крупным музыкальным центром Европы, славящимся серьезной и насыщенной концертной жизнью. Зная, что в 1760 году здесь было основано Рижское Музыкальное общество, содействовавшее гастролям видных иноземных музыкантов, нетрудно представить, какая возникла плодородная почва не только для дилетантского музицирования и развития тривиальной музыки ... А в Доме Черноголовых в то время был замечательный концертный зал с редкой акустикой. И редким скрипачом был близкий друг Бетховена и гувернер детей Моцарта - курземский священник Аменде. И редким скрипачом и гитаристом был Готфрид Генрих Милих, сын священника из Нереты, который тоже был знаком с Бетховеном. Известно, что все они музицировали в Вене: два священника из Прибалтики, скрипачи Аменде и Милих, и Людвиг ван Бетховен. Картина возвышенная, впечатляющая и вдохновляющая нас, латышей ... Кружит карусель, уносит меня от главной темы - от Раймонда Паулса и сегодняшних дней, но я убежден - связуя нити истории, видишь, что времена совсем не так уж удалены друг от друга и начались мы раньше, чем это зарегистрировано в церковно-приходских книгах и загсовских скоросшивателях. И еще - истоки, этапы, предваряющие каждое физическое рождение, значат гораздо больше, чем мы думаем. От них в крови - песня, аромат, предчувствие и трудно объяснимое, внезапное озарение - однажды я уже жил вот тут и носил вот это кольцо, ожерелье, цени ... Что это? Врожденная, унаследованная историческая намять? .. И не от этой ли памяти в нас - стремление к незаурядному, высокому, к мечте, названной музыкой, поэзией, ваянием? .. А проще и конкретней - разве эта подпамять, генетический опыт и осознание истории не страхуют нас во времени и пространстве? Не избавляю! от комплекса неполноценности и мании величия, заставляя ощущать людей из давних столетий своими родственниками, а события их жизни - неиссякаемым источником сегодняшнего твоего благополучия? .. Такое не может не влиять на человека. Не обойтись ему без этого в попытках прозреть будущее Вот мелкий, но работающий факт - здесь, в Латвии, жил Мюнхаузен. По его "делу" профессор Стокгольмского университета и исследователь многих приводимых здесь фактов - Андрей Иохансон свидетельствует: Тут следует добавить, что исторический всемирно прославленный "великий враль" Карл Ф. Х. Мюнхаузен с 1740 года служил офицером в Рижском кирасирском полку и был связан с Латвией в общей сложности около десяти лет. В начале 1744 года, когда в Риге впервые гостила будущая царица Екатерина II, Мюнхаузен был начальником караула, а вскоре после этого обвенчался в Лиепупе с Якобиной фон Дунте. В Латвии локализовались и некоторые из его удивительных похождений (например, случай, когда Мюнхаузен привязывает копя к колу, торчащему из сугроба, и засыпает, а на следующее утро видит, что снег стаял и конь повис на шпиле кирхи).
Лгун ли барон? Я думаю так: если и соврет, то лишь в знак протеста против серости, будничности, обыденности, к тому же без расчета, без выгоды для себя. Значит - бескорыстен. Чем не самобытное украшение богатейшей галереи литературных вралей? Правда, но логике экономистов, лгун такой - нерентабелен ... Зато как талантливо врет не то что остальным, самому интересно. И потом - у него нет настоящего, он рассказывает только о прошлом, о когда-то случившемся, и о будущем - о стране своей мечты Улубель. Именно потому, что у него нет настоящего, он не лгун, а фантазер. И потому, что он фантазер, а не лгун, скучают по нему люди, жаждут слушать его лихо закрученные небылицы, сказки о том, как однажды сбывается невозможное. Сбывается одновременно в прошлом и будущем. Было и будет - благодаря этому и жив Мюнхаузен. Вот его судьба и ... судьба широко известного, популярного, любимого артиста. Того, кто преподносит людям свои художественные видения в чрезвычайно доступной форме, близок широким слоям общества, и, таким образом, сам является причиной того, что в сознании народа обретает другую - неконтролируемую фантастическую жизнь. Становится Мюнхаузеном, и ему приписывают невероятные выходки, проделки, ситуации. В эмоциональной жизни общества он играет видную, если не главную роль, хоть некоторые его сочинения и живут не более одного купального сезона. Даны правы, верно